Неточные совпадения
Татьяна в лес; медведь за нею;
Снег рыхлый по колено ей;
То длинный сук ее за шею
Зацепит вдруг, то
из ушей
Златые серьги вырвет силой;
То в хрупком снеге с ножки милой
Увязнет мокрый башмачок;
То выронит она платок;
Поднять ей некогда; боится,
Медведя слышит за собой,
И даже трепетной рукой
Одежды край поднять стыдится;
Она
бежит, он всё вослед,
И сил уже
бежать ей нет.
Едва я успел ее рассмотреть, как услышал шум шагов: два казака
бежали из переулка, один подошел ко мне и спросил: не видал ли я пьяного казака, который гнался за свиньей.
Часа через два, когда все на пристани умолкло, я разбудил своего казака. «Если я выстрелю
из пистолета, — сказал я ему, — то
беги на берег». Он выпучил глаза и машинально отвечал: «Слушаю, ваше благородие». Я заткнул за пояс пистолет и вышел. Она дожидалась меня на краю спуска; ее одежда была более нежели легкая, небольшой платок опоясывал ее гибкий стан.
Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагёзе; на
бегу Казбич выхватил
из чехла ружье и выстрелил, с минуту он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил его вдребезги, повалился на землю и зарыдал, как ребенок…
Тут и захотел я его задержать: „Погоди, Миколай, говорю, аль не выпьешь?“ А сам мигнул мальчишке, чтобы дверь придержал, да из-за застойки-то выхожу: как он тут от меня прыснет, да на улицу, да
бегом, да в проулок, — только я и видел его.
Лебезятников продолжал бы и еще, но Соня, слушавшая его едва переводя дыхание, вдруг схватила мантильку, шляпку и выбежала
из комнаты, одеваясь на
бегу. Раскольников вышел вслед за нею, Лебезятников за ним.
…Он
бежит подле лошадки, он забегает вперед, он видит, как ее секут по глазам, по самым глазам! Он плачет. Сердце в нем поднимается, слезы текут. Один
из секущих задевает его по лицу; он не чувствует, он ломает свои руки, кричит, бросается к седому старику с седою бородой, который качает головой и осуждает все это. Одна баба берет его за руку и хочет увесть; но он вырывается и опять
бежит к лошадке. Та уже при последних усилиях, но еще раз начинает лягаться.
Вообрази,
бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо
из вагона, а эта женщина, — а, да вот она!
Дуня поняла ее, схватила ключ, бросилась к дверям, быстро отомкнула их и вырвалась
из комнаты. Чрез минуту, как безумная, не помня себя, выбежала она на канаву и
побежала по направлению к — му мосту.
Два парня
из толпы достают еще по кнуту и
бегут к лошаденке сечь ее с боков. Каждый
бежит с своей стороны.
С криком вырвался кто-то внизу
из какой-то квартиры и не то что
побежал, а точно упал вниз, по лестнице, крича во всю глотку...
Вышла замуж за первого мужа, за офицера пехотного, по любви, и с ним
бежала из дому родительского.
Наконец, не выдержав, она бросилась вон
из комнаты и
побежала домой.
И
бегу, этта, я за ним, а сам кричу благим матом; а как с лестницы в подворотню выходить — набежал я с размаху на дворника и на господ, а сколько было с ним господ, не упомню, а дворник за то меня обругал, а другой дворник тоже обругал, и дворникова баба вышла, тоже нас обругала, и господин один в подворотню входил, с дамою, и тоже нас обругал, потому мы с Митькой поперек места легли: я Митьку за волосы схватил и повалил и стал тузить, а Митька тоже, из-под меня, за волосы меня ухватил и стал тузить, а делали мы то не по злобе, а по всей то есь любови, играючи.
— Пойдем, пойдем! — говорит отец, — пьяные, шалят, дураки: пойдем, не смотри! — и хочет увести его, но он вырывается
из его рук и, не помня себя,
бежит к лошадке. Но уж бедной лошадке плохо. Она задыхается, останавливается, опять дергает, чуть не падает.
Он вышел
из харчевни и бросился чуть не
бежать.
Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и
бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить.
— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [Верхняя одежда у южных россиян. (Прим. Н.В. Гоголя.)] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А
побеги который-нибудь
из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.
В летописных страницах изображено подробно, как
бежали польские гарнизоны
из освобождаемых городов; как были перевешаны бессовестные арендаторы-жиды; как слаб был коронный гетьман Николай Потоцкий с многочисленною своею армиею против этой непреодолимой силы; как, разбитый, преследуемый, перетопил он в небольшой речке лучшую часть своего войска; как облегли его в небольшом местечке Полонном грозные козацкие полки и как, приведенный в крайность, польский гетьман клятвенно обещал полное удовлетворение во всем со стороны короля и государственных чинов и возвращение всех прежних прав и преимуществ.
Красавицы! слыхал я много раз:
Вы думаете что? Нет, право, не про вас;
А что бывает то ж с фортуною у нас;
Иной лишь труд и время губит,
Стараяся настичь её
из силы всей;
Другой как кажется,
бежит совсем от ней:
Так нет, за тем она сама гоняться любит.
Он спит, а между тем
Вода
бежит, как
из ушата.
Река
бежит весело, шаля и играя; она то разольется в широкий пруд, то стремится быстрой нитью, или присмиреет, будто задумавшись, и чуть-чуть ползет по камешкам, выпуская
из себя по сторонам резвые ручьи, под журчанье которых сладко дремлется.
Отчего прежде, если подгорит жаркое, переварится рыба в ухе, не положится зелени в суп, она строго, но с спокойствием и достоинством сделает замечание Акулине и забудет, а теперь, если случится что-нибудь подобное, она выскочит из-за стола,
побежит на кухню, осыплет всею горечью упреков Акулину и даже надуется на Анисью, а на другой день присмотрит сама, положена ли зелень, не переварилась ли рыба.
Только когда приезжал на зиму Штольц
из деревни, она
бежала к нему в дом и жадно глядела на Андрюшу, с нежной робостью ласкала его и потом хотела бы сказать что-нибудь Андрею Ивановичу, поблагодарить его, наконец, выложить пред ним все, все, что сосредоточилось и жило неисходно в ее сердце: он бы понял, да не умеет она, и только бросится к Ольге, прильнет губами к ее рукам и зальется потоком таких горячих слез, что и та невольно заплачет с нею, а Андрей, взволнованный, поспешно уйдет
из комнаты.
Он мучительно провел глазами по потолку, хотел сойти с места,
бежать — ноги не повиновались. Хотел сказать что-то: во рту было сухо, язык не ворочался, голос не выходил
из груди. Он протянул ей руку.
Бежать к тетке, взять Ольгу за руку и сказать: «Вот моя невеста!» — да не готово ничего, ответа
из деревни нет, денег нет, квартиры нет!
Оторвавшись от указки,
бежал разорять птичьи гнезда с мальчишками, и нередко, среди класса или за молитвой,
из кармана его раздавался писк галчат.
Илья Ильич завел даже пару лошадей, но,
из свойственной ему осторожности, таких, что они только после третьего кнута трогались от крыльца, а при первом и втором ударе одна лошадь пошатнется и ступит в сторону, потом вторая лошадь пошатнется и ступит в сторону, потом уже, вытянув напряженно шею, спину и хвост, двинутся они разом и
побегут, кивая головами. На них возили Ваню на ту сторону Невы, в гимназию, да хозяйка ездила за разными покупками.
— Мучились! Это страшное слово, — почти шепотом произнес он, — это Дантово: «Оставь надежду навсегда». Мне больше и говорить нечего: тут все! Но благодарю и за то, — прибавил он с глубоким вздохом, — я вышел
из хаоса,
из тьмы и знаю, по крайней мере, что мне делать. Одно спасенье —
бежать скорей!
Бежит лакей с салфеткою,
Хромает: «Кушать подано!»
Со всей своею свитою,
С детьми и приживалками,
С кормилкою и нянькою,
И с белыми собачками,
Пошел помещик завтракать,
Работы осмотрев.
С реки
из лодки грянула
Навстречу барам музыка,
Накрытый стол белеется
На самом берегу…
Дивятся наши странники.
Пристали к Власу: «Дедушка!
Что за порядки чудные?
Что за чудной старик...
Оборванные нищие,
Послышав запах пенного,
И те пришли доказывать,
Как счастливы они:
— Нас у порога лавочник
Встречает подаянием,
А в дом войдем, так
из дому
Проводят до ворот…
Чуть запоем мы песенку,
Бежит к окну хозяюшка
С краюхою, с ножом,
А мы-то заливаемся:
«Давать давай — весь каравай,
Не мнется и не крошится,
Тебе скорей, а нам спорей...
Дорога многолюдная
Что позже — безобразнее:
Все чаще попадаются
Избитые, ползущие,
Лежащие пластом.
Без ругани, как водится,
Словечко не промолвится,
Шальная, непотребная,
Слышней всего она!
У кабаков смятение,
Подводы перепутались,
Испуганные лошади
Без седоков
бегут;
Тут плачут дети малые.
Тоскуют жены, матери:
Легко ли
из питейного
Дозваться мужиков?..
Но, помня более о вашей опасности, нежели о моей обиде и о жестокосердии начальника с его подчиненным, я
побежал к караульной, которая была версты с две расстоянием от проклятого дома,
из которого меня вытолкнули.
В одно мгновение выхватил он ее
из рук, ее похищающих, и освобожденные
побежали оба со двора.
Если благодетельное лишение внешних чувствований, сон, удалится от твоего возглавия и не возможешь возобновить сил разумных и телесных, —
беги из чертогов твоих и, утомив члены до усталости, возляги на одре твоем и почиешь во здравие.
— Сердце мое столь было стеснено, что, выскочив
из среды собрания и отдав несчастным последнюю гривну
из кошелька,
побежал вон.
Они было хотели его схватить, но, видя отца женихова, бегущего с колом же на помощь, оставили свою добычу, выскочили
из клети и
побежали.
Беги сейчас возьми десятских, да пусть каждый
из них возьмет…
Из мрака, который сперва скрывал все предметы в окне, показывались понемногу: напротив — давно знакомая лавочка, с фонарем, наискось — большой дом с двумя внизу освещенными окнами, посредине улицы — какой-нибудь ванька с двумя седоками или пустая коляска, шагом возвращающаяся домой; но вот к крыльцу подъехала карета, и я, в полной уверенности, что это Ивины, которые обещались приехать рано,
бегу встречать их в переднюю.
Девушка взяла мешок и собачку, дворецкий и артельщик другие мешки. Вронский взял под руку мать; но когда они уже выходили
из вагона, вдруг несколько человек с испуганными лицами пробежали мимо. Пробежал и начальник станции в своей необыкновенного цвета фуражке. Очевидно, что-то случилось необыкновенное. Народ от поезда
бежал назад.
И каждый раз, когда
из минуты забвения его выводил долетавший
из спальни крик, он подпадал под то же самое странное заблуждение, которое в первую минуту нашло на него; каждый раз, услыхав крик, он вскакивал,
бежал оправдываться, вспоминал дорогой, что он не виноват, и ему хотелось защитить, помочь.
— Это Стива! — из-под балкона крикнул Левин. — Мы кончили, Долли, не бойся! — прибавил он и, как мальчик, пустился
бежать навстречу экипажу.
Этого Левин уже не мог выдержать; он решительно вырвал у него
из рук пузырек и
побежал в большие стеклянные двери.
Стояла белая зима с жестокою тишиной безоблачных морозов, плотным, скрипучим снегом, розовым инеем на деревьях, бледно-изумрудным небом, шапками дыма над трубами, клубами пара
из мгновенно раскрытых дверей, свежими, словно укушенными лицами людей и хлопотливым
бегом продрогших лошадок.
Приятелей наших встретили в передней два рослые лакея в ливрее; один
из них тотчас
побежал за дворецким. Дворецкий, толстый человек в черном фраке, немедленно явился и направил гостей по устланной коврами лестнице в особую комнату, где уже стояли две кровати со всеми принадлежностями туалета. В доме, видимо, царствовал порядок: все было чисто, всюду пахло каким-то приличным запахом, точно в министерских приемных.
В течение рассказа Чертопханов сидел лицом к окну и курил трубку
из длинного чубука; а Перфишка стоял на пороге двери, заложив руки за спину и, почтительно взирая на затылок своего господина, слушал повесть о том, как после многих тщетных попыток и разъездов Пантелей Еремеич наконец попал в Ромны на ярмарку, уже один, без жида Лейбы, который, по слабости характера, не вытерпел и
бежал от него; как на пятый день, уже собираясь уехать, он в последний раз пошел по рядам телег и вдруг увидал, между тремя другими лошадьми, привязанного к хребтуку, — увидал Малек-Аделя!
— Ступай, черт, на все четыре стороны! — проговорил он сквозь зубы и, выпустив повод Малек-Аделя, с размаху ударил его по плечу прикладом пистолета. Малек-Адель немедленно повернулся назад, выкарабкался вон
из оврага… и
побежал. Но недолго слышался стук его копыт. Поднявшийся ветер мешал и застилал все звуки.
В золотой пыли солнечного луча проворно опускались и поднимались русые головы немногочисленных мужиков, усердно молившихся за покойницу; тонкой голубоватой струйкой
бежал дым
из отверстий кадила.
При сих словах вышла из-за перегородки девочка лет четырнадцати и
побежала в сени.
Лиза вышла
из лесу, перебралась через поле, прокралась в сад и опрометью
побежала в ферму, где Настя ожидала ее.